Неточные совпадения
Она ушла.
Стоит Евгений,
Как будто громом поражен.
В какую бурю ощущений
Теперь он сердцем погружен!
Но шпор незапный звон раздался,
И муж Татьянин показался,
И здесь героя моего,
В
минуту, злую для него,
Читатель, мы теперь оставим,
Надолго… навсегда. За ним
Довольно мы путем одним
Бродили по свету. Поздравим
Друг друга
с берегом. Ура!
Давно б (не правда ли?) пора!
Последние слова он уже сказал, обратившись к висевшим на стене портретам Багратиона и Колокотрони, [Колокотрони — участник национально-освободительного движения в Греции в 20-х г. XIX в.] как обыкновенно случается
с разговаривающими, когда один из них вдруг, неизвестно почему, обратится не к тому лицу, к которому относятся слова, а к какому-нибудь нечаянно пришедшему третьему, даже вовсе незнакомому, от которого знает, что не услышит ни ответа, ни мнения, ни подтверждения, но на которого, однако ж, так устремит взгляд, как будто призывает его в посредники; и несколько смешавшийся в первую
минуту незнакомец не знает, отвечать ли ему на то дело, о котором ничего не слышал, или так
постоять, соблюдши надлежащее приличие, и потом уже уйти прочь.
— Я не тебе поклонился, я всему страданию человеческому поклонился, — как-то дико произнес он и отошел к окну. — Слушай, — прибавил он, воротившись к ней через
минуту, — я давеча сказал одному обидчику, что он не
стоит одного твоего мизинца… и что я моей сестре сделал сегодня честь, посадив ее рядом
с тобою.
Тихим, ослабевшим шагом,
с дрожащими коленами и как бы ужасно озябший, воротился Раскольников назад и поднялся в свою каморку. Он снял и положил фуражку на стол и
минут десять
стоял подле, неподвижно. Затем в бессилии лег на диван и болезненно,
с слабым стоном, протянулся на нем; глаза его были закрыты. Так пролежал он
с полчаса.
Минуты две продолжалось молчание. Он сидел потупившись и смотрел в землю; Дунечка
стояла на другом конце стола и
с мучением смотрела на него. Вдруг он встал...
В контору надо было идти все прямо и при втором повороте взять влево: она была тут в двух шагах. Но, дойдя до первого поворота, он остановился, подумал, поворотил в переулок и пошел обходом, через две улицы, — может быть, безо всякой цели, а может быть, чтобы хоть
минуту еще протянуть и выиграть время. Он шел и смотрел в землю. Вдруг как будто кто шепнул ему что-то на ухо. Он поднял голову и увидал, что
стоит у тогодома, у самых ворот.
С того вечера он здесь не был и мимо не проходил.
Раскольников сказал ей свое имя, дал адрес и обещался завтра же непременно зайти. Девочка ушла в совершенном от него восторге. Был час одиннадцатый, когда он вышел на улицу. Через пять
минут он
стоял на мосту, ровно на том самом месте,
с которого давеча бросилась женщина.
Раскольников встал и начал ходить по комнате. Прошло
с минуту. Соня
стояла, опустив руки и голову, в страшной тоске.
В коридоре было темно; они
стояли возле лампы.
С минуту они смотрели друг на друга молча. Разумихин всю жизнь помнил эту
минуту. Горевший и пристальный взгляд Раскольникова как будто усиливался
с каждым мгновением, проницал в его душу, в сознание. Вдруг Разумихин вздрогнул. Что-то странное как будто прошло между ними… Какая-то идея проскользнула, как будто намек; что-то ужасное, безобразное и вдруг понятое
с обеих сторон… Разумихин побледнел как мертвец.
В подобных случаях водилось у запорожцев гнаться в ту ж
минуту за похитителями, стараясь настигнуть их на дороге, потому что пленные как раз могли очутиться на базарах Малой Азии, в Смирне, на Критском острове, и бог знает в каких местах не показались бы чубатые запорожские головы. Вот отчего собрались запорожцы. Все до единого
стояли они в шапках, потому что пришли не
с тем, чтобы слушать по начальству атаманский приказ, но совещаться, как ровные между собою.
— Знаю, чувствую… Ах, Андрей, все я чувствую, все понимаю: мне давно совестно жить на свете! Но не могу идти
с тобой твоей дорогой, если б даже захотел… Может быть, в последний раз было еще возможно. Теперь… (он опустил глаза и промолчал
с минуту) теперь поздно… Иди и не останавливайся надо мной. Я
стою твоей дружбы — это Бог видит, но не
стою твоих хлопот.
Минут через десять Штольц вышел одетый, обритый, причесанный, а Обломов меланхолически сидел на постели, медленно застегивая грудь рубашки и не попадая пуговкой в петлю. Перед ним на одном колене
стоял Захар
с нечищеным сапогом, как
с каким-нибудь блюдом, готовясь надевать и ожидая, когда барин кончит застегиванье груди.
Несмотря на то, что туалет, прическа и все приготовления к балу
стоили Кити больших трудов и соображений, она теперь, в своем сложном тюлевом платье на розовом чехле, вступала на бал так свободно и просто, как будто все эти розетки, кружева, все подробности туалета не
стоили ей и ее домашним ни
минуты внимания, как будто она родилась в этом тюле, кружевах,
с этою высокою прической,
с розой и двумя листками наверху ее.
Зачем, когда в душе у нее была буря, и она чувствовала, что
стоит на повороте жизни, который может иметь ужасные последствия, зачем ей в эту
минуту надо было притворяться пред чужим человеком, который рано или поздно узнает же всё, — она не знала; но, тотчас же смирив в себе внутреннюю бурю, она села и стала говорить
с гостем.
Минуты две, опустив голову
с выражением напряженного усилия мысли,
стоял он
с револьвером в руках неподвижно и думал.
— Пусти, пусти, поди! — заговорила она и вошла в высокую дверь. Направо от двери
стояла кровать, и на кровати сидел, поднявшись, мальчик в одной расстегнутой рубашечке и, перегнувшись тельцем, потягиваясь, доканчивал зевок. В ту
минуту, как губы его сходились вместе, они сложились в блаженно-сонную улыбку, и
с этою улыбкой он опять медленно и сладко повалился назад.
Клим Самгин, бросив на стол деньги, поспешно вышел из зала и через
минуту, застегивая пальто,
стоял у подъезда ресторана. Три офицера, все
с праздничными лицами, шли в ногу, один из них задел Самгина и весело сказал...
Самгин
с минуту стоял молча, собираясь сказать что-нибудь оригинальное, но не успел, — заговорила Алина, сочный низкий голос ее звучал глухо, невыразительно, прерывался.
Так,
с поднятыми руками, она и проплыла в кухню. Самгин, испуганный ее шипением, оскорбленный тем, что она заговорила
с ним на ты,
постоял минуту и пошел за нею в кухню. Она, особенно огромная в сумраке рассвета, сидела среди кухни на стуле, упираясь в колени, и по бурому, тугому лицу ее текли маленькие слезы.
Макаров
постоял над ним
с минуту, совершенно не похожий на себя, приподняв плечи, сгорбясь, похрустывая пальцами рук, потом, вздохнув, попросил Клима...
Как только зазвучали первые аккорды пианино, Клим вышел на террасу,
постоял минуту, глядя в заречье, ограниченное справа черным полукругом леса, слева — горою сизых облаков, за которые уже скатилось солнце. Тихий ветер ласково гнал к реке зелено-седые волны хлебов. Звучала певучая мелодия незнакомой, минорной пьесы. Клим пошел к даче Телепневой. Бородатый мужик
с деревянной ногой заступил ему дорогу.
Через несколько
минут Самгин оказался в комнате, где собралось несколько десятков людей, человек тридцать сидели на стульях и скамьях, на подоконниках трех окон, остальные
стояли плечо в плечо друг другу настолько тесно, что Фроленков
с трудом протискался вперед, нашептывая строго, как человек власть имущий...
Варвара явилась после одиннадцати часов. Он услышал ее шаги на лестнице и сам отпер дверь пред нею, а когда она, не раздеваясь, не сказав ни слова, прошла в свою комнату, он, видя, как неверно она шагает, как ее руки ловят воздух,
с минуту стоял в прихожей, чувствуя себя оскорбленным.
Смутно поняв, что начал он слишком задорным тоном и что слова, давно облюбованные им, туго вспоминаются, недостаточно легко идут
с языка, Самгин на
минуту замолчал, осматривая всех. Спивак,
стоя у окна, растекалась по тусклым стеклам голубым пятном. Брат
стоял у стола, держа пред глазами лист газеты, и через нее мутно смотрел на Кутузова, который, усмехаясь, говорил ему что-то.
На другой день в назначенное время я
стоял уже за скирдами, ожидая моего противника. Вскоре и он явился. «Нас могут застать, — сказал он мне, — надобно поспешить». Мы сняли мундиры, остались в одних камзолах и обнажили шпаги. В эту
минуту из-за скирда вдруг появился Иван Игнатьич и человек пять инвалидов. Он потребовал нас к коменданту. Мы повиновались
с досадою; солдаты нас окружили, и мы отправились в крепость вслед за Иваном Игнатьичем, который вел нас в торжестве, шагая
с удивительной важностию.
Расхаживая тяжелыми шагами взад и вперед по зале, он взглянул нечаянно в окно и увидел у ворот остановившуюся тройку; маленький человек в кожаном картузе и фризовой шинели вышел из телеги и пошел во флигель к приказчику; Троекуров узнал заседателя Шабашкина и велел его позвать. Через
минуту Шабашкин уже
стоял перед Кирилом Петровичем, отвешивая поклон за поклоном и
с благоговением ожидая его приказаний.
Ночь была темна, небо покрыто тучами, в двух шагах от себя нельзя было ничего видеть, но Марья Кириловна шла в темноте по знакомым дорожкам и через
минуту очутилась у беседки; тут остановилась она, дабы перевести дух и явиться перед Дефоржем
с видом равнодушным и неторопливым. Но Дефорж
стоял уже перед нею.
Атвуд взвел, как курок, левую бровь,
постоял боком у двери и вышел. Эти десять
минут Грэй провел, закрыв руками лицо; он ни к чему не приготовлялся и ничего не рассчитывал, но хотел мысленно помолчать. Тем временем его ждали уже все, нетерпеливо и
с любопытством, полным догадок. Он вышел и увидел по лицам ожидание невероятных вещей, но так как сам находил совершающееся вполне естественным, то напряжение чужих душ отразилось в нем легкой досадой.
Когда Грэй поднялся на палубу «Секрета», он несколько
минут стоял неподвижно, поглаживая рукой голову сзади на лоб, что означало крайнее замешательство. Рассеянность — облачное движение чувств — отражалось в его лице бесчувственной улыбкой лунатика. Его помощник Пантен шел в это время по шканцам
с тарелкой жареной рыбы; увидев Грэя, он заметил странное состояние капитана.
Шагах в пятидесяти оттуда, на вязком берегу, в густой траве,
стояли по колени в тине два буйвола. Они, склонив головы, пристально и робко смотрели на эту толпу, не зная, что им делать. Их тут нечаянно застали: это было видно по их позе и напряженному вниманию,
с которым они сторожили
минуту, чтоб уйти; а уйти было некуда: направо ли, налево ли, все надо проходить чрез толпу или идти в речку.
Наступило опять молчание. Промолчали чуть не
с минуту. Иван Федорович знал, что он должен был сейчас встать и рассердиться, а Смердяков
стоял пред ним и как бы ждал: «А вот посмотрю я, рассердишься ты или нет?» Так по крайней мере представлялось Ивану Федоровичу. Наконец он качнулся, чтобы встать. Смердяков точно поймал мгновенье.
Он сорвался
с места и, отворив дверь, быстро прошел в комнату. Перезвон бросился за ним. Доктор
постоял было еще секунд пять как бы в столбняке, смотря на Алешу, потом вдруг плюнул и быстро пошел к карете, громко повторяя: «Этта, этта, этта, я не знаю, что этта!» Штабс-капитан бросился его подсаживать. Алеша прошел в комнату вслед за Колей. Тот
стоял уже у постельки Илюши. Илюша держал его за руку и звал папу. Чрез
минуту воротился и штабс-капитан.
Замечательно еще то, что эти самые люди
с высокими сердцами,
стоя в какой-нибудь каморке, подслушивая и шпионя, хоть и понимают ясно «высокими сердцами своими» весь срам, в который они сами добровольно залезли, но, однако, в ту
минуту по крайней мере, пока
стоят в этой каморке, никогда не чувствуют угрызений совести.
Почти
с минуту он
стоял в нерешимости.
— Да это же невозможно, господа! — вскричал он совершенно потерявшись, — я… я не входил… я положительно, я
с точностью вам говорю, что дверь была заперта все время, пока я был в саду и когда я убегал из сада. Я только под окном
стоял и в окно его видел, и только, только… До последней
минуты помню. Да хоть бы и не помнил, то все равно знаю, потому что знаки только и известны были что мне да Смердякову, да ему, покойнику, а он, без знаков, никому бы в мире не отворил!
Восторженный ли вид капитана, глупое ли убеждение этого «мота и расточителя», что он, Самсонов, может поддаться на такую дичь, как его «план», ревнивое ли чувство насчет Грушеньки, во имя которой «этот сорванец» пришел к нему
с какою-то дичью за деньгами, — не знаю, что именно побудило тогда старика, но в ту
минуту, когда Митя
стоял пред ним, чувствуя, что слабеют его ноги, и бессмысленно восклицал, что он пропал, — в ту
минуту старик посмотрел на него
с бесконечною злобой и придумал над ним посмеяться.
Сел на стул. Я
стою над ним. «Сядьте, говорит, и вы». Я сел. Просидели
минуты с две, смотрит на меня пристально и вдруг усмехнулся, запомнил я это, затем встал, крепко обнял меня и поцеловал…
В поле, под ногами, не было видно дороги, а в лесу было черно, как в печи, и Катюша, хотя и знала хорошо дорогу, сбилась
с нее в лесу и дошла до маленькой станции, на которой поезд
стоял 3
минуты, не загодя, как она надеялась, а после второго звонка.
Пришедшим слепым нищим он дал рубль, на чай людям он роздал 15 рублей, и когда Сюзетка, болонка Софьи Ивановны, при нем ободрала себе в кровь ногу, то он, вызвавшись сделать ей перевязку, ни
минуты не задумавшись, разорвал свой батистовый
с каемочками платок (Софья Ивановна знала, что такие платки
стоят не меньше 15 рублей дюжина) и сделал из него бинты для Сюзетки.
— Вон у вас пуговицы нет.
Постойте, не уходите, подождите меня здесь! — заметила она, проворно побежала домой и через две
минуты воротилась
с ниткой, иглой,
с наперстком и пуговицей.
Она как будто испугалась, подняла голову и на
минуту оцепенела, все слушая. Глаза у ней смотрели широко и неподвижно. В них еще
стояли слезы. Потом отняла
с силой у него руку и рванулась к обрыву.
Возвратясь в фанзу, я принялся за дневник. Тотчас ко мне подсели 2 китайца. Они следили за моей рукой и удивлялись скорописи. В это время мне случилось написать что-то машинально, не глядя на бумагу. Крик восторга вырвался из их уст. Тотчас
с кана соскочило несколько человек. Через 5
минут вокруг меня
стояли все обитатели фанзы, и каждый просил меня проделать то же самое еще и еще, бесконечное число раз.
С минуту, — нет, несколько, поменьше, — Марья Алексевна, не подозревавшая ничего подобного,
стояла ошеломленная, стараясь понять и все не понимая, что ж это говорит дочь, что ж это значит и как же это?
— Мне было слишком больно, — сказал он, — проехать мимо вас и не проститься
с вами. Вы понимаете, что после всего, что было между вашими друзьями и моими, я не буду к вам ездить; жаль, жаль, но делать нечего. Я хотел пожать вам руку и проститься. — Он быстро пошел к саням, но вдруг воротился; я
стоял на том же месте, мне было грустно; он бросился ко мне, обнял меня и крепко поцеловал. У меня были слезы на глазах. Как я любил его в эту
минуту ссоры!» [«Колокол», лист 90. (Прим. А. И. Герцена.)]
У самой реки мы встретили знакомого нам француза-гувернера в одной рубашке; он был перепуган и кричал: «Тонет! тонет!» Но прежде, нежели наш приятель успел снять рубашку или надеть панталоны, уральский казак сбежал
с Воробьевых гор, бросился в воду, исчез и через
минуту явился
с тщедушным человеком, у которого голова и руки болтались, как платье, вывешенное на ветер; он положил его на берег, говоря: «Еще отходится,
стоит покачать».
Новые друзья приняли нас горячо, гораздо лучше, чем два года тому назад. В их главе
стоял Грановский — ему принадлежит главное место этого пятилетия. Огарев был почти все время в чужих краях. Грановский заменял его нам, и лучшими
минутами того времени мы обязаны ему. Великая сила любви лежала в этой личности. Со многими я был согласнее в мнениях, но
с ним я был ближе — там где-то, в глубине души.
Утром, перед тем как встать в угол к образам, он долго умывался, потом, аккуратно одетый, тщательно причесывал рыжие волосы, оправлял бородку и, осмотрев себя в зеркало, одернув рубаху, заправив черную косынку за жилет, осторожно, точно крадучись, шел к образам. Становился он всегда на один и тот же сучок половицы, подобный лошадиному глазу,
с минуту стоял молча, опустив голову, вытянув руки вдоль тела, как солдат. Потом, прямой и тонкий, внушительно говорил...
Вспоминая эти свинцовые мерзости дикой русской жизни, я
минутами спрашиваю себя: да
стоит ли говорить об этом? И,
с обновленной уверенностью, отвечаю себе —
стоит; ибо это — живучая, подлая правда, она не издохла и по сей день. Это та правда, которую необходимо знать до корня, чтобы
с корнем же и выдрать ее из памяти, из души человека, из всей жизни нашей, тяжкой и позорной.
Через
минуту в кош вошел Половодов. Он
с минуту стоял в дверях, отыскивая глазами сидевшую неподвижно девушку, потом подошел к ней, молча поцеловал бледную руку и молча поставил перед ней на маленькую скамеечку большое яйцо из голубого атласа на серебряных ножках.
Но он выбежал из воксала и очнулся только пред лавкой ножовщика в ту
минуту, как
стоял и оценивал в шестьдесят копеек один предмет,
с оленьим черенком.